Поэзия и поэты Африки

Суеверия
Перевод А. Сендыка

Если ты первой встретишь с утра
Старушку,
Которой в могилу пора,
Знай: в этот день не будет добра,
Запрись,спрячься и пей до утра.

А если зачешется вдруг ладонь или левый глаз
Или сова над домом твоим крикнет несколько раз,
змри не ходи никуда,
Ибо за дверью стоит беда.
Пляску ведьм под бананом видели все соседки,
Напиток пролившийся пьют усопшие предки,
А если в тарелке оставлять объедки
С вечера до утра,
Их подъедят потихоньку те, кому родиться пора.
Нельзя на закате стоять в дверях или дом держать взаперти, —
Это всегда обижает духов, имеющих право войти.
Ногу разбив о коварный корень, не ленись его обойти,
Но, чтобы избегнуть худших зол,
Разузнай, на что этот корень зол.
Да, кстати, не спи ногами к дверям —
Или умрешь, такова примета…
Не спорь, я придумал это не сам,
Не спорь, всем на свете известно это.

***

довольно ли в ступе воды..
толки ее да толки
Довольно! Иль в ступе пест
Может звучать, как песнь,

Иль, может быть, слепая ярость
Больших изогнутых рогов,
Как бури Нигера, разъялась
У топких низких берегов?

***

Чужие пришли
Наши души спасать,
души наши у наших вождей купили
землю нашу прибрали к рукам
а душу ?
а душу…. увы не отмыли….

***

КАЭТАНО ДА КОСТА АЛЕГРЕ

Я не хочу в могилу. Страшно мне
Среди червей лежать осиротело.
В огне жила душа. Так пусть в огне
Сожгут мое безжизненное тело.

Пусть вольный ветер прах мой охладелый
Развеет, разнесет по всей стране.
Я жить хочу в пространстве без предела:
В воде, в земле, в небесной вышине.

***

разадетая в слова словно в тонкие кружева
кружева легковесных фраз в глубине голубых глаз
эбеновый сфинкс

тропическй твой зной

И не задавай иных вопросов,
если хочешь ты меня узнать…
Все во мне понятно, ясно, просто:

я слышу как поют рабы…
песнь пробирает до дрожжи
до последней капли кровИ
прорезаной острым криком…
разрезанный рот..
брат мозамбика..

***

Видение
Перевод Н. Горской

Чья-то смутная тень проплыла
в душных сумерках предвечерья,
и упала ночная мгла,
роняя черные перья.
Вдалеке, и темна и светла, —
верю я и не верю, —
не случайный ли отблеск стекла? —
в душных сумерках предвечерья
чья-то смутная тень проплыла.

***

Плачет тыквенная бутыль —
ядом стала вода,
и превратилась в пыль
в чаше еда,

***

Горе тебе, бедный негр Перевод М. Ваксмахера

Горе тебе, бедный негр!..
Хлыст свистит,
Свистит над твоей спиной,
Облитой по?том и кровью.
Горе тебе, бедный негр!
Долог, о, долог день,
Долго надо носить
Белую слоновую кость
Для белых твоих господ.
Горе тебе, бедный негр!
Голодны дети твои,
Голодны, а лачуга пуста,
Пуста: ведь жена твоя спит,
Спит в господской постели.
Горе тебе, бедный негр, —
Черный, как горе твое!

***

сердце бьет из нутри
сердце ломает ребра
тропический рай и зной
сдирает заживо кожу

***

Мое желанье! Стада облаков,
над плачем, заглушенным тишиной,

Вчера я беседовал с тенью дождя
в краю миражей
Вчера дороги мои затопило солнце

камень — сломаешь нож!
дыхание становится ритмом
над плачем, заглушенным тишиной,
когда вдвоем молчат, не разнимая рук

***

женщины были стройны и гибки
женщины танцевали мирамбу
в хижинах наших сверкали огни
воспевая бога байду…

***
Чака
(Драматическая поэма для нескольких голосов)
Перевод Д. Самойлова

Здесь ты, Чака, подобный пантере, подобный зловонной гиене,
Здесь, на земле распятый тремя ассагаями, ты, завещанный
небытию.
Вот хожденье твое по страстям. Пусть кровавые реки, что тебя
омывали, послужат тебе искупленьем.

///

***

Слабость сердца священна…
А! Ты думаешь, я ее не любил,
Золотистую деву, легче перышка, благоуханней бальзама,
С бедрами испуганной выдры, с кожей, прохладной, как снега
Килиманджаро[354],
Груди — поле созревшего риса, холмы благовонных акаций
под ветром Восточным,
Нолива, чьи руки как гибкие змеи и губы как малые змейки,
Нолива, чьи очи — созвездья, при ней не надо луны и не надо
тамтама, —
Во мне ее голос и пульс лихорадочной ночи!..
Ты думаешь, я не любил!
Да! Но эти бессчетные годы, это четвертованье на плахе годов
и ошейник, который душил мою волю.
Эта долгая ночь без сна… Я блуждал, как Замбезская
кобылица, я скакал и брыкался, натыкаясь на звезды,
я терзался неведомой болью, словно леопард мне впился
зубами в загривок.
Я б ее не убил, если б меньше любил…
Нужно было бежать от сомненья,
Забыть опьяненье от сладкого млека пылающих уст, от безумных
тамтамов, от ночного биения крови,
От нутра, где кипит раскаленная лава, от урановых копей моего
сердца,
От страсти к Ноливе —
Во имя моего черного Народа,
Во имя моей негритянской сути…

///

Гром они привезли на своих кораблях
белые люди…

***

Эпитафия СЕМБЕН УСМАН

Диуана,
сестренка!
Ты впервые открыла глаза
на берегу нашего Казаманса,
чьи воды
спешат за черту горизонта
и вливаются в ширь океана
потоком живым.
Диуана,
сестренка!
Сегодня Африку нашу
не осаждают
невольничьи корабли —
призраки страха
и безнадежной разлуки.
Стенанья закованных братьев
не сотрясают
знойный покой берегов.

Диуана,
сестренка!
Века прошли за веками.
Цепи рабства разбиты.
Термиты изгрызли
остатки старых колодок —

Диуана,
сестренка!
Аромат нашей бруссы,
огненно-жаркие ночи веселья,
поле свое,
орошенное собственным потом,
не променяет никто

все это наше,
и только наше!»
знай,
Африка стала свободной!
Африка стала свободной!

***

…С поля
отец приходил на закате.
Падал на хижину
знойный вечер.
Мать,
и братья мои,
и сестры
выбегали ему навстречу.
Помню,
даже младший братишка,
неуклюжий, смешной,
неловкий,
не умел говорить —
смеялся,
улыбался,
кивал головкой…
А потом
начинались сказки.
Голос бабушки
слаб, натужен.
Мы сидели, не шелохнувшись,
забывали про сон и ужин.
Помню руки ее большие
и лицо
в лиловых морщинках.
Море молодости
и света
жило в сказках ее старинных…
Мы засыпаем,
а сказка еще струится.
Тень тишины
упала на наши лица.
Сад засыпает,
птицы в саду засыпают,
лунная полночь
добрые сны посылает…
А поутру
свирель зовет за окном,
утро приходит
в старый, далекий дом…
Дом,
где столько осталось
моих следов,
откуда сегодня слышу
безмолвный зов:
«Возвращайся!»

***

Царица барабанов
ГАСТОН БАРТ-УИЛЬЯМС
Перевод А. Голембы

В музыку и в жару
вышла богиня СУУ:
черных волос хаос,
как табакерка — нос,
ласков, и мил, и груб
эбеновых очерк губ, —
темен, угрюм и строг
лоск барабанных щек!
Груди подобны плодам,
танцуют канкан
Бедра ее круты —
ведрами черноты,
в них — плодородья стан,
каждое — с барабан, —

Будто ложбинный зной,
пот струится спиной,
два барабана, нежны,
пляшут без пелены,
пляшут без пелены,
стройных повыше ног, —
ритм барабанный строг,
ноги ее стройны, —
горечь полыни, схлынь:
пляшет богиня богинь!
Пляшет богиня — она,
будто луна, темна,
солнца она светлей:
рокота не жалей,
грохота не жалей,
в звонкую шкуру — бей!
Горечь полыни,
схлынь,
пляшет богиня богинь!
Темная, как божок
солнечных душных дорог, —
дробных раскатов град,
мать барабанных стад, —
это твоя, господь,
идолица и плоть,

****

Жалоба Лавино на мужа.
(ОКОТ П’БИТЕК) Уганда

ты вырвавший заветную тыкуву
о тебе судачит вся дервня.
Придержи язык,
посмотри на себя ты —
мужчина зрелый,
а сам, как младенец,
дурачок несчастный,
пузыри пускаешь.
За ум возьмись-ка,
банан зеленый!

Жену ругает…

Кричит: никуда не годишься, рожа!
Не нужна ты мне
и нужна не будешь!
Кроет меня и так и этак.
Ты, кричит, древесная обезьяна,

Нет сил выносить обиду.
Куда податься?!

Родичи! Он всех костит и песочит,
с утра и до вечера дурнословит.
Каждое слово — больнее палки:
моя мать — ведьма,
родные — свихнулись,
Кричит, что я, как овца,
скудоумна,
глупа, будто муха
на пивной бочке.
с его языка стекает ругань,
дурная, как кровь бездетной бабы.
Язык — ядовитый корень
осиное жало, рот скорпиона,
зуб змеиный.
Послушаешь — тошно,
будто наелся прокисшей тыквы.

Брызжет слюной,
глаза таращит,
что твой нильский окунь,
когда прет на нерест.
Весь трясется,
дрожит от гнева —
ополоумевшая гиена.

Теперь муж меня сторонится,
завел себе
молодую…
Говорят, она смазлива
А еще недавно каждый вечер
мы сидели рядом, обнявшись.
А еще недавно он мне клялся
быть верным до смерти.
Шептал люблю, а я верила, дура…
Он теперь меня сторонится,
на стороне завел молодую…
Звать ее Клементина, Тина.
Эта тина его засосала…
Родичи,
видели б вы Клементину!
Круглый день накрашены губы —
будто два раскаленных угля.
Глянешь, точь-в-точь дикая кошка
с окровавленными усами.
Рот ее — клубень сырого ямса,
пахучая, открытая язва,
и красная глотка злого духа.
Лицо посыпано белой золою —
позеленевшее, как у трупа.
Страшное, будто маска
колдуна, танцующего в полночь;
губы — точно их в кровь разбили;
волосы — прямые, как прутья;
кожа в опалинах, как у лисицы,
которой факел под хвост воткнули,
чтобы из норы ее выгнать.

Дух злой мужа моего похитил….
У родного дяди, у брата мамы,
выпрошу козла; я его прирежу
и помажу щеки жертвенной кровью.
Козлиный запах сильнее пудры,
и злые духи его покинут,
и покой вернется в семью и душу……

***

Чтоб жрать за четверых,
чтоб жить в достатке,
чтоб выстроить, как надо,
три хижины для жен,
работал дядя Канза,
как вол.

Чтоб жрать за четверых,
мой дядя Канза
работал в поле.
Там на песке
торчал он, как шпинат
на плоском блюде,
упругий, как шпинат
на белых жерновах зубов.

Живите
в довольстве, толстяки,
отращивайте щеки
и возвращайтесь домой,
заработав деньжат больше.

***

Мир и время ЭФИОПИЯ
КЭББЭДЭ МИКАЭЛЬ
Перевод А. Ревича

МЭНГЭСТУ ЛЕММА

Лживый родич
Мой родич и во сне
Не жаловал ко мне,
Но умер я — и что же?
Пришел он с постной рожей.
Печаль его узрев,
Пришел я в страшный гнев,
Взяла такая злоба,
Что я восстал из гроба.
«Ты не пришел, нахал,
Когда я подыхал!
Явился на поминки?
Стираешь две слезинки?
Терпеть тебя невмочь!
Пошел отсюда прочь!»
Изрекши это слово,
Я в гроб улегся снова.

***

«Мы уцелели…»
Перевод А. Ибрагимова

Мы уцелели,
и — пусть отвергнутая — нежность не увяла,
Снопы лучей обыскивают грубо
беспомощную нашу наготу;

вставали дыбом волосы, катился
холодный пот
по гусиной коже.

и наши души, наши косточки,
истоптанные сапогами жизни
нет не ломались
только гнулись
и опять выпрямлялись…

***

Бум
Перевод М. Курганцева
Говорят, у нас в стране
наступило процветанье.
Посему на пропитанье
что-нибудь подайте мне.
Всем дельцам — хвала и честь!
Изобилье! Конъюнктура!
А жена твердит мне, дура:
«Дети плачут, просят есть».
Крик стоит на всю округу:
«Много строится жилья!»
О, с каким подъемом я
прихожу к себе в лачугу!
Нашу славную страну
бум обогатил безмерно.
Я — от радости, наверно, —
скоро ноги протяну.

***

Зулуска
Перевод М. Зенкевича

Когда поля под зноем мреют звонко
И бронзу кожи обливает пот,
Мотыгу отшвырнув, она ребенка
От мух жужжащих со спины берет.
И в тень несет, что разливают терны,
На тельце от клещей пурпурный блеск,
И под ее ногтями волос черный
Шлет электрических разрядов треск.
И ротик на сосок ее намотан
И по-щенячьи чмокает слегка;
Она струит в него свою дремоту,
Как в камышах широкая река.
Он впитывает все, что в ней разъялось, —
Неукротимый зной пустынь глухих,
Племен разбитых скованную ярость
И величавую угрюмость их.
А мать над ним склоняется, маяча,
Как над деревней дремлющей гора,
Как туча, урожай из мглы горячей
Несущая в разливе серебра.

***

Теология павиана Бонгви
Перевод М. Зенкевича

Луну, как я, встречая, вой —
Вот мудрость обезьян:
Бог, мне придавший образ свой, —
Великий Павиан.
Он искривляет лик луны,
Сгибает веток сеть.
И небеса ему даны,
Чтоб прыгать и висеть.
Качаясь в голубой глуши,
Свивая дивный хвост,
Для услаждения Души
Грызет он зерна звезд.
Меня возьмет Он в смертный миг
К себе из естества,
Чтоб до конца я Зло постиг
И Ловкость Божества.

***

Плач по мертвой корове
Перевод Н. Воронель
(Плач семьи коса по их единственной корове Вету)

Мы плачем, мы плачем, мы плачем: наша корова сдохла!
Была наша верная Вету прекрасней прохладных теней
На выжженных солнцем вершинах
В расселинах серых скал;

И черная кожа Вету, как ягоды инсипиго,
Слегка отливала синим на крупе и на боках.
Острым рогам нашей Вету мог позавидовать месяц,
Который резвится в небе с толпою вечерних звезд,
А в круглых глазах нашей Вету была тишина и ясность,
Как в круглых горных озерах,
В которых спят облака.
Теперь никогда наша Вету жужжащих мух не отгонит
Одним ударом хвоста,
Теперь никогда наша Вету не встретит смущенным взглядом
И ласковыми рогами тявкающих дворняг.
Теперь никогда наша Вету ленивой медленной тенью
По склону не проплывет.
И не утешит под вечер холмы протяжным мычаньем.
Мы плачем! Иссяк навеки наполнявший кувшины источник!
Под жаждущим солнцем он высох навек!
Пустынно над нами небо: растаяла черная туча,
Дарившая белый дождь!
Крааль наш осиротел
И высохли наши кувшины!
Мы плачем, мы плачем, мы плачем
наша корова сдохла!

***